Посмотрела «Одиссею» Нолана — и уснула как после тяжелой смены. Фильм вымотал, рассказываю почему
«Одиссея» Кристофера Нолана наделала шума еще до выхода. Громкое имя режиссера, звездный актерский состав, масштаб производства — и одновременно споры вокруг кастинга, обвинения в следовании современной повестке и заранее разочарованные зрители. Критики было достаточно, чтобы еще до премьеры засомневаться, а смотреть ли вообще этот фильм?
Признаюсь, на меня это тоже действовало. «Ну вот, Нолан решил похайповать и сделал Елену Прекрасную совсем не такой, какой мы привыкли ее представлять!», — думала я, поддаваясь на провокационные заголовки. Но не пойти все равно не могла.
В итоге почти три часа пролетели так, будто их и не было. Фильм затянул меня в эту одиссею с головой: временами я буквально вжималась в кресло от страха, ужаса и отвращения, а временами, наоборот, тянулась ближе к экрану, чтобы рассмотреть эмоции героев, пейзажи и фантастических персонажей.
Начну, пожалуй, с самого обсуждаемого — с актерского состава.
Спойлер: Элиот Пейдж играет вовсе не Ахиллеса, как утверждали некоторые комментаторы, а Синона. Внутри фильма его появление воспринимается органично и не выбивается из общего замысла. Во время просмотра я довольно быстро перестала думать обо всех спорах вокруг этого выбора.
Не возникло у меня вопросов и к Лупите Нионго в роли Елены Прекрасной. Решение пригласить темнокожую актрису вызвало, пожалуй, одну из самых бурных реакций еще до премьеры, однако на экране я ей верила.
Кажется, все эти обсуждения, триггеры и склоки имеют значение прежде всего на этапе выбора: идти или не идти, принимать эту интерпретацию или заранее ее отвергнуть. Но если зритель все-таки решает посмотреть фильм, споры вокруг кастинга быстро отходят на второй план.
Нолан не пытается дословно перенести произведение Гомера на экран. Он создает собственную творческую интерпретацию «Одиссеи» — актуальную, свежую и по-настоящему масштабную. С ней можно спорить, ее можно не принять, но вряд ли получится обвинить режиссера в отсутствии цельного авторского видения. По крайней мере, после просмотра можно составить собственное честное мнение, а не опираться на чужое возмущение.
Я не буду подробно рассуждать о технической стороне картины и профессиональных режиссерских приемах — об этом наверняка лучше расскажут кинокритики. Но хочу отметить несколько вещей, которые показались интересными мне как автору и человеку, работающему с контентом.
Прежде всего — клиповая ритмика фильма. Первые сцены построены обрывисто: короткие кадры, резкие переходы, отдельные визуальные и звуковые фрагменты складываются в единый поток. Нолан делает акцент на прерывистом восприятии истории и при этом остается узнаваемым. Нелинейность и монтажная фрагментарность были важны и для «Начала», и для «Интерстеллара», и для его трилогии о Бэтмене.
А еще, сцена с воском в ушах рядом с островом сирен и аудиоприем, будто и тебе этим воском заклеили уши, точно станет культовой — Нолан мастерски работает с аудио и буквально делает зрителя участником происходящего, вовлекает в процесс.
Удивило и то, что при возрастном ограничении с 17 лет в фильме нет ни одной полноценной постельной сцены. Не знаю, как вы, а я привыкла, что в историях о богах, Трое и великих воинах обязательно присутствуют любовь и интим. Да это вообще одна из причин, по которым я всю сознательную жизнь смотрела фильмы с бесконечными сражениями!
Однако Нолан сознательно оставляет отношения Одиссея и Калипсо за пределами подробного изображения. Даже оказавшись в постели с женой Пенелопой — в исполнении непревзойденной Энн Хэтэуэй, — герой говорит с ней… о разлуке. Потому что центр этой истории находится вовсе не в романтических или телесных отношениях.
Главной мыслью фильма для меня стало желание мира — и попытка показать, как гнев, ярость, гордыня и жажда войны постепенно разрушают человека изнутри.
В легендарном исполнении Мэтта Деймона Одиссей предстает не просто героем, который преодолевает препятствия на пути домой. Перед нами человек, переживший войну и не понимающий, как после всего увиденного и совершенного вернуться к прежней жизни.
Его пребывание на проклятом острове с нимфой Калипсо — которую играет блестящая Шарлиз Терон (и здесь действительно сложно не задержаться) — воспринимается не только как плен, но и как форма бегства. Одиссей будто готов оставаться там бесконечно, лишь бы не сталкиваться с мыслями о причиненной боли, с ответственностью за собственный выбор и со стыдом.
Он боится, что дом, сохранившийся в его памяти почти нетронутым, не выдержит встречи с человеком, которым он стал. И сам не уверен, что сможет вернуться туда, где все напоминает о прежней версии его самого. Мы видим путь человека, который раскаивается и превращает собственную жизнь в памятник боли — и одновременно в предупреждение о том, что подобное не должно повториться.
В конечном счете «Одиссея» Нолана оказывается не столько историей о победе над богами, чудовищами и морем, сколько рассказом о попытке человека вернуться. Вернуться не только домой, но и к самому себе. Видимо, поэтому после фильма я чувствовала себя как после тяжелой смены: «Одиссея» заставила меня не просто наблюдать за путешествием героя, а пройти его вместе с ним.
