Фигурист Ковтун рассказал, как не попал на Олимпиаду из-за Плющенко: «Это сумасшедший бред и чистейший вымысел»
Гостем нового выпуска шоу «Каток» стал российский фигурист Максим Ковтун. Спортсмен рассказал о тяжелом детстве в спорте и преподавании, объяснил, почему не поехал на Олимпиаду в Сочи.
Sport24 записал все самое интересное.
Ковтун о жизни сейчас
— Почти каждый день я работаю в школе. Дети меня называют Максим Павлович. Сейчас у нас небольшой передых, а потом начинаем готовиться к шоу ко Дню Победы.
Еще у меня есть проект, который пока нельзя называть. Это будет новый опыт на телевидении для меня. Пока нельзя называть — я уточнил. Я буду участником, над которым будут ставить эксперименты.
Работаю я в Лиге фигурного катания с Максом Марининым и Максом и Виленой Завозиными. Там только Максимы — это уже шутка школы. Академия Максимов. Три Максима, как три мушкетера.
Ковтун о панической атаке в эфире
— Был такой момент недавно, когда я был у тебя [Алексея Ягудина] на передаче, приуроченной к твоему дню рождения, на которую я очень не хотел идти… Я там вообще не говорил ничего. Но мне звонит наш общий друг и говорит, что Леша прожил так жизнь, что никто не хочет приходить к нему на передачу. (Смеется.) Меня попросили вспомнить хоть какую-нибудь совместную историю. Неделю я пытался вспомнить что-то, что можно рассказать на публике, но так и не вспомнил.
И вот начинается эфир. Лера Кудрявцева мне задает какой-то вопрос. У меня волнение прямо взрывом — бабах. Я сначала не понимаю, что происходит, но потом осознаю, что это паническая атака. В какой-то момент меня начинает трясти. Я немного поболтал с Женей [Медведевой] и успокоился. Потом опять началось. Я даже просил выйти подышать и восстановиться. Там еще Татьяна Анатольевна [Тарасова], и мне так стыдно было перед ней, что со мной что-то не так. Она мне в коридоре: «Сынок, что с тобой?» Я ей: «У меня первый раз такое, я просто не мог разговаривать, меня всего трясло». Она такая: «Ты подыши, подыши». До конца передачи просто сидел, сжав кулаки, и дышал.
Лера мне обещала не задавать никаких вопросов. Проходит где-то полчаса передачи. Все общаются, я молчу и даже не слышу, что происходит. И тут она мне начинает задавать вопрос. Я с горем пополам что-то из себя выдавливаю. Ну вот была такая передача. В спорте со мной такого никогда не было. Мне кажется, такое не может случиться, когда ты в движении. Мозг занят чем-то другим. Это не то, что ты сидишь, ничего не делаешь, не понимаешь, зачем ты сюда пришел.
Ковтун о музыке, творчестве и внутренних демонах
— Я такой человек, что мне нужно каким-то образом кормить своих демонов, то есть я выплескиваю куда-то все свое внутреннее дерьмо, можно назвать. Если я хочу преобразовать это в творчество, то выплескиваю это в текст.
Такое хобби очень сложно тем, что нужно делать все качественно. Это музыка, которая все-таки имеет такой трушный подтекст. Если это не попса или лирика, то нужно писать о том, что было в твоей жизни. Сложно жить такую жизнь в моей профессии, которая подразумевает трушный рэп.
Не люблю слово «повезло» — я старался, работал и делал себя сам, будучи рожденным на окраине Екатеринбурга. Там я знаю разные истории, как люди зарабатывали деньги на улице. Меня это все миновало. У меня не было необходимости выживать. Даже если меня пытались вовлечь в мутные истории, я всегда шел на тренировку. Всегда был повод соскочить.
Лейбл выпускал мои треки. Может быть, я даже заработал с этого какие-то деньги, но я их не забирал. Там набегают роялти за прослушивания, но я не задавался вопросом, как их получить. Я кормил своих демонов этим творчеством. Мне не нужно было никогда с этого заработка. Сейчас я кормлю их по-другому. Я рисую.
Не то чтобы я хотел это афишировать, но я занимаюсь граффити. Задача уличного художника — это украсить уродливые места, а не портить красивые места. Стоит заброшка уже тысячу лет, уродует район. Ее там красиво как-то стилизовали пацаны за свой счет. Проходит два дня, закатали в серое опять. Так, видимо, им кажется лучше.
Заказные проекты — это не андеграунд, а муралы или легалка, как у нас называется. У меня тут тема про адреналин, скорость, качество, убийство внутренних плохих черт.
— Как в тебе уживается это — преподаватель в детской школе, герой в шоу-сказке и вот представитель андеграунда?
— Раньше меня это очень сильно «драконило», потому что внутри меня живут две личности. Я близнец. Сложно ужиться с таким внутренним миром. Сейчас же я чувствую какую-то гармонию в этом плане. Мне рэп помогал в свое время, но там много обязательств — и планка, и смысл, и звучание. Здесь ты свои скиллы каждый день тренируешь. Все, что тебе нужно, — баллончик с краской, маска, пустая стена и идея. Но все равно нужно сделать это круто, чтобы тебе респектнули.
Это моя терапия для спокойствия. Благодаря этому я вижу очень много деталей, например, даже в городе, когда еду в такси или гуляю с девчонкой. Также мне помогают хоккей, бокс, качалка. Это все такая внутренняя терапия, в которой я успокаиваюсь, выгоняю из себя дурь и занимаюсь делом.
— Как ты можешь описать своего внутреннего демона? Когда ты понял, что что-то тебя беспокоит и тебе необходимо творческое направление, чтобы выпускать это все?
— Это прямо с детства. Я занимался фигурным катанием, и это вообще другой мир. При этом я любил проводить время на районе с ребятами, которые живут совсем иначе. Мне было дико комфортно и с теми, и с теми, хотя это абсолютно несочетаемые вещи. В фигурном катании я был тем самым парнем с последней парты, которому интересно только тренироваться и работать над собой, но не изучать историю спорта, допустим. Я двигался по-пацански: мне было нужно заработать денег, вывезти семью с района.
Ковтун о тренерской работе и эволюции подходов
— Теперь же ты работаешь с детьми. Это большая ответственность. Как ты к этому пришел? Был ли это твой осознанный выбор или тебе просто предложили потренировать и тебе понравилось?
— Вилена и Макс Завозины открыли новый филиал школы неподалеку от того места, где я живу. Получается, что я работаю с Татьяной Навкой, у меня круглый год шоу, но бывают такие достаточно большие паузы, в которые хотелось себя чем-то реализовывать параллельно. Помню, однажды на шоу пришла [Елена] Чайковская и спросила меня о планах на тренерство. Я сказал, что рано или поздно попробую это, а дальше уже как пойдет. Она мне сказала: «Начинай как можно раньше, а то потом все забудешь». И вот я держал эту мысль в себе и осознавал, что постепенно начинаешь забывать тренерский подход, каково быть спортсменом, а значит, не сможешь передать это ученикам. Техника еще очень изменилась. Изначально я бы учил все по смеси техники Алексея Николаевича Мишина, так называемой коридорной, и техники Инны Германовны Гончаренко. Я бы вот так тренировал. Но когда я начал работать в школе, увидел, что все немного изменилось, и этому нужно с детства учить, иначе потом не переучишься. Мне кажется, это [новые технические стандарты] от [Сергея] Дудакова пошло.
Ковтун о спортивной карьере: ад, дисциплина и детские травмы
— Если говорить как есть, то я рад, что все закончилось. Это просто ад вообще. Каждодневный труд и выступления, когда на тебе ответственность и нет права на ошибку, иначе тебя вся страна либо обольет кое-чем, либо возвысит и на руках будет подбрасывать. Я очень рад, что это было в моей жизни. Во мне это сформировало стержень, воспитало меня, дало терпение во многих вещах, пусть это пришло с годами, а не сразу после окончания карьеры. Сейчас я понимаю, что спорт дал мне многое в плане развития — внутреннего, интеллектуального, ментального. Это было захватывающе, здорово, а внутренняя дисциплина дала мне крутой профит в жизни вне льда.
Есть такой момент, что я вообще не хотел заниматься фигурным катанием. Мой отец был старшим тренером ШФК «Локомотив». Чтобы я был под присмотром, меня отправили на каток. Все делалось, чтобы было удобнее и я был рядом. В первые годы мне это нравилось, пока я мог веселиться и толкаться на льду. Но уже совсем скоро меня воспитывали так, что чехлом по ноге или роже могли стукнуть. Сейчас в детях воспитывают ощущение, что они хотят заниматься фигурным катанием, а тогда нас просто заставляли. Конечно, и сейчас бывают исключения. При этом стало больше людей, которые рвутся и хотят на каток. Когда к нам приезжали какие-то специалисты, я был тем ребенком, которому абсолютно плевать на все. Мне было весело только потому, что там были мои друзья. Но у меня и лучше всех все получилось. Если дети не могли прыгнуть двойные прыжки, то в 11 лет я уже прыгал все тройные, кроме риттбергера. В 13 лет я уже прыгал четверной тулуп и тройной аксель — по екатеринбургским меркам это сумасшедший темп. Кстати, тройной риттбергер я так и не прыгал.
— В продолжение хочу дополнить цитатой Татьяны Анатольевны: «Я Ковтуна так любила, не знаю… Больше любила его или Лешку [Ягудина]. Прям вот обожала. Но он тренироваться не хотел, он был слаб, он не любил себя мучить». Все так?
— Точно могу сказать, что нет. Может быть, она говорит в целом про спортивную карьеру, какой-то процент плохих тренировок. Но вообще я мог себя очень долгое время держать в дисциплине. Ел только рис и курицу на пару. Мне не было сложно держать долгое время дисциплину. Но как же меня уничтожали хреновые выступления. После них я вкатывался в жесткую депрессию… В тот момент я не хотел объяснять, что я чувствовал внутри. Тренировался я очень хорошо, но я так и не научился контролировать себя и выступать постоянно стабильно. Одно хорошее выступление и два плохих. И все время были эти качели, которые мне мешали. Помню, как я впахивал тогда, хотя Тарасова и [Елена] Водорезова могут так не думать, потому что из другой эпохи. Они, наверное, ждали, чтобы я был как робот и пахал всю карьеру от и до. Если спросить Сашу Успенского, Макса Завозина или Инну Германовну Гончаренко, как я каждый день тренировался на льду, то они точно вспомнят, как я упахивался. Но я мог приехать на старт, показать, что сейчас всех разорву, и это был лютый уровень на тренировках, но выступление минусовое, и весь мой домик рушился. Мне нужно было заново его восстанавливать каждый раз.
Ковтун о физических наказаниях в детстве и уважении к детям
— В детстве меня бил отец. Мать могла до какого-то возраста, потом я уже мог встать в позу: «Слышь, мам, харе». Тренер тоже. Это все было за хреновую тренировку. Я помню свои ощущения: тройной лутц у меня был шикарный — на плюс три, и вот я прихожу, а он у меня исчез. Я просто ничего не могу с ним сделать. Прыгаю, но в полтос падаю, разбиваюсь, мне больно. Какие нафиг прокаты, если ты первый элемент не можешь сделать? Я хочу сделать, но не получается у меня. Мне было тогда лет 11-12. И потом меня батя — в зал. Папа же был старшим тренером, полномочия такие были. Зал пустой, ставит меня в выезд или в «ласточку», я стою, и если я расслабляюсь — чехлом. Перед школой полчаса меня вот это… И пошел в школу.
— Ты вспоминаешь это с какой-то злостью?
— Нет. Я ему всегда хотел сказать: «Пап, ну нахрена ты это делаешь?» Я все время так хотел сказать, но не говорил. У меня было такое ощущение, что взрослым вообще бесполезно что-то говорить в том возрасте. Как будто мое мнение не учитывается вообще.
Тренер, который у меня был тогда, — Войцеховская Марина Владиславовна — даже что касается костюмов или программ: у меня есть свое мнение, в чем я себя чувствую хорошо и органично, и мое мнение благополучно шлется на три буквы. Конечно, я уже заткнулся и делал все, что мне говорят. Со временем ты становишься таким чуваком, который просто исполняет.
— А ты считаешь, что нужно слушать учеников, когда они еще дети?
— Сто процентов. Нужно к детям относиться с должным уважением, рассуждать с ними. Они не тупые какие-то придурки. Это они еще могут рассказать тебе какие-то тенденции, за что ты не шаришь. Раньше было другое время, когда детей затыкали. Сейчас мне нравится этот подход людей к людям.
Например, у нас есть девочка Алиса Семина, ей исполнилось 13 лет. Она прыгает все тройные, каскады 3-3 и тройной аксель. Это результат школы. В школу ты приходишь не на аттракционах покататься. Строгий, четкий подход, но без фанатизма, который, как по мне, был раньше. Жесткость была не оправдана. Я, конечно, могу и жестко объяснить, что то или иное действие неправильное. При этом если спортсмен исправляется, я с удовольствием перейду на позитив. Люблю шутить, поднять настроение, приобнять, если кто-то грустит. Должна быть здоровая обстановка на льду, чтобы спортсмен хотел туда идти.
Ковтун про Олимпиаду-2014
— Мне бояться нечего, истина одна, единственная, и она за мной, поэтому мне скрывать нечего. Насчет звонка, что не дозвонились, — мало того, что это сумасшедший бред, так это еще и чистейший вымысел. Это физически невозможно. Я на катке круглые сутки, чемодан у меня уже собран. Там у меня Елена Германовна Водорезова, Петя Чернышев, Ирина Тагаева, Лидия Петровна — директор ЦСКА, и я рядышком живу. Если бы я не пришел на тренировку, Водорезова бы пришла ко мне домой, долбилась бы, с СОБРом приехала меня брать через окна. Тот вечер я прекрасно помню, мы выходим после тренировки, и Елена Германовна просто говорит: «Мы не едем».
Казалось бы, у меня должна быть реакция. Я в тот момент такой уже уничтоженный, потому что весь сезон я должен был доказывать, что я должен поехать на Олимпиаду, это этапы Гран-при, финал, чемпионат России, чемпионат Европы, но ты уже в таком состоянии нестояния. Ты тренируешься на автомате, в режиме робота, середина сезона, мне говорят: «Мы не едем», я такой: «Я могу идти?», беру такси. Я помню это состояние, оно было такое анабиозное, не собирался ничего выяснять, просто поехал к семье.
Потом началась эта история со звонками. Меня что напрягает в этой ситуации — я с Яной [Рудковской] и с Женей в хороших, нормальных отношениях, мы на связи. Но у меня стойкое ощущение того, что и Женя, и Яна прекрасно понимают, что это вымысел. Я не знаю, кто автор этого сумасшедшего рассказа, но если они об этом знают, то зачем очернять ребенка, который сделал все возможное и невозможное для того, чтобы поехать на эту Олимпиаду.
Насчет того, что обида или не обида. У меня не было обиды, просто непонимание. Дальше чемпионат мира, прекрасный прокат, четвертое место. Все поехали после Олимпийских игр на чемпионат мира, сильнейшие спортсмены. Я думаю, следующий сезон и следующая четырехлетка. А сил-то уже не осталось, меня так поднадломило. И у меня вот эти качели начались «заканчивать — не заканчивать». Этот сезон был за десять.
Яна меня начала после чемпионата мира топить. Я ее понимаю, она бизнесвумен, четко, последовательно действует. Она меня начинает топить систематично. Я пытаюсь от этого всего абстрагироваться, но это невозможно. Сейчас мы все уже умеем бороться с хейтом, это часть жизни. Тогда это что-то новое было.
— Он же снялся в итоге. И ты на это смотрел, и такой: (изображает жест непонимания).
— Ну типа.
— Подождите, ну там же момент: можно было сняться чуть-чуть заранее — и ты бы успел прилететь, будучи запасным.
— Я слышал, что к этому были готовы и этого нельзя было сделать.
— В плане, были готовы?
— Нельзя было. Ну как-то там подготовили страны или что… Короче, Женя сделал ошибку, он об этом прекрасно знает. Я знаю, какие разговоры были. Он дал интервью после чемпионата России и озвучил весь план: я выступлю в командном, а вот молодой поедет в «личку». Просто не говори этого — и все было бы здорово: я бы выступил в личке — и все, базара нет, как говорится. А тут получилось, что план был озвучен, к нему подготовились. И что дальше? Либо мне уступать место — ну как уступать, это мое место. Либо отобрать это место, либо все-таки по справедливости поступить. Женя с Яной поступили иначе.
Меня штормит немножко раз в четыре года. Я в этом году это понял первый раз, прямо в себе почувствовал — мне плохо раз в четыре года, когда идет Олимпиада. Особенно… Мы же подписаны друг на друга, я слежу за его новостями, и когда этот олимпийский год идет, когда он гордится своими медалями и так далее, я просто пролистываю и стараюсь не видеть этого. Меня подштармливает раз в четыре года, но потом отпускает моментально. На самом деле, я в этом году даже думал подойти, с Женей поговорить, просто по-пацански. Мне не то чтобы важно, что он обо мне думает, но хотелось бы ему просто по-человечески, просто по-пацански, как люди, а не так: ты суперчемпион, суперзвезда и так далее. Я хотел с ним пообщаться таким образом, просто ему сказать для себя, чтобы он понимал, как мне было хреново. И все, на этом закрыть. Чтобы он просто это знал. Потому что, мне кажется, он думает, что мне было фиолетово. Я хотел эту штуку, которая четыре года меня угнетает, просто выплеснуть. Кому как не ему? Это наша история. Я бы ему рассказал ее просто вот так, как на духу, просто как, не знаю, священнику выговорился, отпустил это все в космос и пошел бы жить свою жизнь дальше.
— На тот момент ты заслужил званием чемпиона России ехать на Олимпиаду. И твое мнение, ты бы лучше Плющенко представил нашу страну на Олимпиаде?
— Это гадание прямо сейчас. Со своим уровнем катания я мог и в личных состязаниях быть в тройке. Если чистые прокаты, тройка была бы 100%. Но я был реально крайне нестабильным, я отдаю себе отчет в этом. И это риск. Я не про командный турнир. Если бы Женя не рассказал план. Реально, выступи в «команднике», заслуженно, классно, уйди на пенсию, мы все тебе цветы кинем. Поклонимся, ты легенда, все здорово. А я выступлю в личном. И все было бы здорово. Но ситуация сложилась так, как она сложилась.
Ковтун про снятие после короткой программы на чемпионате России — 2018
— Я не могу рассказать эту историю по закону до 2027 года, 10 лет должно пройти.
— Ты когда катал короткую программу, уже знал, что будешь сниматься с произвольной?
— Нет. Я надеялся на чудо, но, очевидно, был готов, к тому, что ничего не получится. Подготовиться было невозможно. Я расскажу в 2027 году.
Ковтун про тренировки в академии Плющенко
— Еду по Ленинградке в ЦСКА на тренировку, на тот момент я у Инны Германовны Гончаренко катался. Звонит Инна Германовна и говорит: «Макс, я покинула ЦСКА». А что мне делать теперь? Я на тренировку еду. После этого Яна предложила встретиться и пообщаться с ней. Не как потом писали, что я попросился в школу. Мы приехали в Академию, там каток маленький, не для мирового уровня. На нем можно на этап Кубка России подготовиться, наверное.
Начинается разговор о том, что может получиться классная история. Я тоже в нее поверил. Женя очень много знает в фигурном катании, многое может дать. И он мне, кстати, дал очень многое за короткий срок. Он потом и болел за меня в сезоне, когда я в Саранске выиграл заключительный чемпионат России. Поздравил и сказал, что болел.
Вопрос стоял остро единственный, для меня очень принципиальный — по поводу размера льда. На что в ответ мне говорили, что вот сейчас уже строится каток, в ближайшее время мы переезжаем на большую, нормальную арену. В итоге через сколько его только построили? Там, кстати, ребята как-то готовились. Для меня это было странно и несерьезно. У меня было постоянное ощущение несерьезности намерений.
Женя на каждую разминку приходил со мной. Проводил время, разговаривал, но этот лед меня просто убивал. В тот же момент я прихожу на каток, и Женя выходит на хоккейных коньках с другими фигуристами, они просто играются, дурачатся. Сейчас бы я понял такой прикол, потому что на льду должна быть здоровая атмосфера, можно и подурачиться, повеселиться иногда, когда работа сделана. А в тот момент я уже должен программы ставить. Тогда решил, что мне надо вернуться к Водорезовой.
Ковтун о последнем чемпионате России
— Этот чемпионат России во многом я выиграл благодаря Плющенко. Потому что я пришел в таком состоянии, огня не было явно, уже все потухло вообще. Мертвый человек при жизни. Он разжег во мне этот огонь внутри, который мне помогал весь сезон. Но когда я выиграл этот чемпионат России, у меня было стойкое ощущение внутри: все. Сказал все, что хотел.
