«Мы как коровы на лугу». Тутберидзе, Дудаков и Глейхенгауз о том, как создавалась их команда

В Okko вышел новый эпизод сериала «Метод Тутберидзе» — о главных соратниках Этери Данииле Глейхенгаузе и Сергее Дудакове. Sport24 внимательно все посмотрел и выписал самое важное.

— Был ли момент, когда вам вообще не хотелось идти на работу?
Дудаков: Конечно. И на неделе может несколько раз быть. Тем не менее ты приходишь. Нет права не прийти, ну это как? Значит, ты бросил детей. Болеешь, не болеешь — вперед.

Глейхенгауз: Бывают периоды или дни, когда ты реально встаешь и думаешь: «Зачем мне это все?» Но, наверное, это какая-то любовь к своему делу, к фигурному катанию — она все равно сильнее, что бы ни происходило. Ну, и мне еще пока самому нравится кататься и находиться в коньках на льду, делать какие-то вещи, программы, движения, что-то новое самому учить, развиваться.

— Во взрослом возрасте пересматриваешь свою жизнь, свое детство. Возвращаясь туда, понимаешь, насколько ты жил в такой интеллигентной творческой семье. У меня в целом было мало шансов не стать каким-то творческим человеком.

Мой отец был оператором, режиссером. Мама — балериной, танцевала в Большом театре, много путешествовала; они ездили с труппой по всему миру. С самого детства я занимался с мамой хореографией, она готовила меня в балетную школу.

Я был очень энергичным и, мне кажется, сложным, капризным ребенком, надо было куда-то деть мою энергию. В четыре года, когда мы просто с отцом гуляли недалеко от дома, а жили мы на Беговой, там был рядом Стадион юных пионеров. Папа посмотрел, как там все катаются, прыгают, и решил, что это отличное место, чтобы, видимо, мою энергию куда-то деть. В итоге к семи годам я уже плотно занимался фигурным катанием, прыгал двойные. И когда у мамы встал вопрос, пойду ли я в балетное училище, [с моей стороны] об этом уже разговоров не шло. Потому что я полюбил то, чем занимаюсь, мне нравилось прыгать, кататься.

Понимание дотянутости позиции, мягкости рук, пальцев, каждого движения руки, точек, взглядов — эта правильная основа, которая была заложена [в балете], будет со мной до конца жизни. Та же растяжка: я до сих пор могу высоко поднимать ноги и садиться на шпагат. Я в детстве даже мультики смотрел на шпагатах.

Пока мама полностью посвящала всю свою жизнь моему спорту, держала меня в ежовых рукавицах (забирала после каждой тренировки, занималась со мной хореографией, возила меня на огромное количество подкаток, ОФП), я выигрывал практически все свои соревнования. Но когда пошел переходный возраст, я начал раздолбайничать.

В 15 лет я еще занял третье место на ЧР среди юниоров, поехал на ЮЧМ. Там я получил травму: просто прыгал и в какой-то момент почувствовал сильную боль в голеностопе. Мне долго лечили эту ногу, я делал операцию, восстанавливался. И каждый раз потом, когда я доходил до пика формы, начинал прыгать ультра-си — у меня опять начинала болеть нога. Так я провел три года. Это был самый сложный период: ты начинаешь, как подросток, сомневаться в себе — думать, что ты никакой не особенный, ничего тебе не светит. Единственное, я все равно очень любил кататься. Поэтому с семьей было принято решение: не хочу заканчивать — пойду в танцы на льду.

В танцы на льду в 18–19 лет почти никто не выходит, это очень поздно. Полгода я вообще один ежедневно делал упражнения, которые сейчас с любителями делаю: основной шаг и беговые вперед. Потом мне дали девочку, и с ней еще полгода мы то же самое делали. В итоге на третий сезон, с другой партнершей я вышел на какой-то неплохой уровень. В тот момент у меня уже умирал отец, лежал в хосписе, все деньги семьи уходили на лечение, на фигурное катание деньги находить было сложно. В какой-то момент он умер, мы с мамой остались одни. Я понимал, что сидеть на шее у мамы, которая будет оплачивать все счета, квартплату, еду, мои тренировки тем, что она в своем возрасте уже идет работать — это не совсем правильно.

— Я родился в 1970 году в семье служащих: мама — инженер, папа — милиционер. В фигурное катание меня отдали зимой 1975-76 года — привели на открытый каточек, типа кружок фигурного катания. В мае 1976-го Марина Григорьевна Кудрявцева набирала группу: нас каталось 20–30 человек, она смотрела, кто как [катается]. Потом спрашивал у нее, как я попал в число отобранных детей, на что она сказала: «В команде должен быть рыжий».

Наверное, осознанный вкус к фигурному катанию появился лет в 12–13, когда уже выиграл спецпрограмму. Сейчас этот старт тоже знаковый как раз для детишек этого возраста — это соревнования Жука. А самые сложности начинаются, когда ты взрослеешь, переходишь в разряд мастеров. Мне не хватило внутренней дисциплины, потому что слишком хорошо и легко все давалось. Когда ты приходишь на тренировку — и (с улыбкой щелкает пальцами — прим. Sport24). Наверное, в силу того возраста, в котором я был, я еще не понимал, что дисциплина, каждодневный труд — это очень важно. Пришло решение закончить со спортом.

Были ледовые коллективы, попробовал в Московском балете. К 1995 году все изменилось, ситуация в стране была очень тяжелой: работы не было, все закрывалось. От безысходности пробовал себя где-то там, продавал в палатках жвачки и шоколадки — надо было заработать себе на хлеб. И таксовал. Был момент, когда не было денег даже на то, чтобы купить ребенку зимнюю обувь.

Отчаяние было. Когда появилась возможность уехать за границу — я попробовал, в составе труппы проработал там шесть лет. [Затем] подошло время принять решение: ну сколько можно кататься, плясать? Друг позвонил, сказал: «Давай, открылся каток «Хрустальный». И вот у меня появились первые оздоровительные группы.

В 2011 году мне позвонила Этери Тутберидзе и пригласила работать с ней.

Как Тутберидзе стала работать с Дудаковым

— Дудакова я знала еще со спорта. Бывали моменты, когда мы с ним пересекались на соревнованиях, он выводил каких-то совсем маленьких детишек. Он работал с Бутырской, постоянно на наборе: то есть подводил и отдавал. Говорю: «Мне кажется, ты можешь работать со взрослыми, это гораздо интереснее».

Дудаков: Я когда увидел, как катались Полина Шелепень, Юлия Липницкая, Адьян Питкеев, Женя Медведева, увидел уровень этой группы, сразу появилась мысль: а это возможно? Такой возраст — и выполняют достаточно надежно сложные элементы. Оглянулся на то, чем занимаюсь я и что я делаю. А потяну я это все или нет?

Тутберидзе: К тому моменту у меня уже была команда спортсменов, которые выходили в том числе на юниорские Гран-при. Мне очень нужен был тренер, чтобы я могла спокойно отъезжать на соревнования, оставлять ребят, понимая, что я вернусь — и они будут в форме. Говорю Дудакову: «Давай, чтобы у нас не было «кто в лес, кто по дрова», потому что это самое плохое в работе, нам нужно, чтобы у нас была единая техника, единое понимание». Поскольку мои спортсмены на тот момент как будто бы уже революционно отличались от тех детей, которые катались в других школах. Мы специально проводили такие тренировки, когда каждый кружок мы отдельно разбираем как будто бы заново. Я делаю замечание, Сережа все слушал. И где-то через полгода-год мы стали… Вот есть анекдот про две коровы, которые стояли на лугу: одна сказала «му», другая поворачивается: «Это я хотела только что сказать, зачем ты повторяешь?» И вот мы сейчас [с ним] как две коровы на лугу — одно и то же говорим, и это здорово.

Я думала, он начнет перетягивать, он все равно больше одиночник, чем я, он дольше катался. Но он не стал ничего перетягивать, вслушался. Он очень надежный.

— У меня были приходящие/уходящие хореографы, скользисты. Я нанимала просто людей, они приходили, платно работали. Но это не система. Я искала человека.

Позвонила Авербуху: «Илюша, подскажи, пожалуйста, кого-нибудь, у тебя такая большая команда». Он: «Есть парень, мы с ним работаем столько-то лет, он мне помогает в постановках, он такой шустрый». Я: «Отдай мне его, у тебя там столько народу». Он: «Нет, отдать не могу, у меня летние шоу начинаются». Я все равно прошу, он: «Ну, ты с ним начни работать, посмотрим».

Начал со мной работать, звоню Авербуху: «Илюша, пожалуйста, очень прошу — не предлагай ему контракт». Какая-то тренировка была, сидел Даня очень расстроенный, говорит: «Представляете: всем моим друзьям уже контракты предложили, а мне до сих пор нет. Такое ощущение, что он меня прокидывает». Так он остался с нами. Я эту историю долго не рассказывала Дане. Потому что он очень расстроенным был: «Я же так хорошо работал, всем помогал, катался». Я: «Потому что ты здесь нужнее» (Смеется.)

Тутберидзе: Наверное, это и есть моя где-то семья, мы вместе работаем. Для меня работа сейчас как семья. Я тут посчитала: у меня дочь уже практически 7,5 лет живет в другой стране. Конечно, для меня на работе — моя семья.

Глейхенгауз: Конечно, за десять лет для тебя эти люди становятся твоей семьей. В моей жизни не так много прям очень близких мне людей. Этери Георгиевна и Сергей Викторович, конечно, входят в число таковых.

Мне кажется, что здесь мы базово, наверное, хорошие люди. И у нас есть какое-то понимание честности, справедливости и чувство такта. У нас у всех свои тараканы, разный характер, мы часто не сходимся в видении каких-то вещей. Мы можем ругаться, дуемся друг на друга, обижаемся. Но это все вещи, которые происходят внутри, это все связано с рабочими моментами. Вы все равно все это делаете для того, чтобы сделать лучше вашей команде, вашим спортсменам.

— Кто-то из ваших учеников подходил к вам, говорил: «Спасибо, благодаря вам случилась эта медаль»?

Дудаков: Может, еще время не прошло. Когда спортсмен будет готов, может быть, подойдет, скажет.

Глейхенгауз: Тебе больше благодарны те спортсмены — и говорят тебе об этом или вспоминают добрым словом, — которые не добились высоких результатов. Эти спортсмены будут тебя и много лет поздравлять со всеми праздниками, и при встрече благодарить. А спортсмены, которые дошли до самого верха и стали звездами — такое даже представить сложно, что они подойдут к тебе и скажут «спасибо за все» и так далее.

Дудаков: Наверное, чтобы у детей получилось. Вот именно получилось, все состоялось. Я прекрасно понимаю, что не все станут олимпийскими чемпионами. Но, наверное, чтобы остались в этой профессии.

Глейхенгауз: Здесь, когда уже много лет работаешь, сложно ответить на этот вопрос. «Хочу выиграть со спортсменами Олимпиаду» — уже выиграли. «Хочу всех на пьедестале» — было. Здесь, скорее, идет то, что самое главное для меня — не потерять себя и любовь к своему делу. Когда это станет обыденностью, не будет желания идти на работу — это самое страшное, что может произойти. Вот это выгорание или потеря интереса к тому, что ты делаешь.

Можно ли мерить дебют Плющенко-младшего в Анкаре только протоколами? Разбираем его выступления

Валиева не смолчала о суде, Трусова напомнила, что она женщина. Прокаты фигуристов в Москве изнутри