Держала сына Трусовой в роддоме — через год вместе на подиуме. Фигуристка Анна Фролова, какой вы ее не знали
Российская фигуристка Анна Фролова не выступала на международных соревнованиях 2424 дня.
В январе 2020-го 14-летняя Аня выиграла бронзу юношеской Олимпиады, в сентябре 2026 — снова бронза. Значимость медали «челленджера» в Токио сложно переоценить — на этом турнире конкуренция была не хуже, чем на ОИ-2026 (собственно, медалистка последних Игр Ами Накаи и уступила Ане). Фролова разделила подиум с непобедимой японской звездочкой Мао Симадой (20 золотых медалей из 20) и вернувшейся мировой рекордсменкой Александрой Трусовой.
В эти 6,5 лет между двумя медалями международных турниров в карьере фигуристки чего только не было — ковид, травма, отстранение наших фигуристов. Да, в России она трижды выигрывала этапы Гран-при, но ведь это в России. Теперь — новая глава. И новая Аня, которая через пару часов после награждения дала интервью корреспонденту Sport24 Константину Лесику. Это был разговор с умным, думающим человеком, который умеет работать и преодолевать трудности.
— В каких обстоятельствах ты узнала, что попала в тройку? — начинаю разговор с Фроловой. Когда мы «протокольно» общались чуть ранее на катке, она еще не знала, что будет с медалью.
— Я вышла из зоны интервью, начинаю обходить каток и понимаю, что уже должны выставлять оценки последней участнице. Встаю, смотрю, вижу баллы за произвольную (фигуристки Ами Накаи, — Sport24), чуть-чуть просчитываю и понимаю, что я в тройке. Потом высвечивается таблица — я на третьем месте. С огромной скоростью бегу к Евгению Владимировичу (Рукавицыну), который не видит этот экран и вообще пока ничего не понимает. Я ему говорю: «Я в тройке!»
Потом пошла к раздевалке и увидела, как Саша (Трусова), которая тоже узнала, что я в тройке, ищет меня. На русском говорит: «Где Аня? Где Аня?». А рядом стоят японки, которые ничего не понимают. А я бегу сзади и кричу — как в каком-то блокбастере.
— Ожидала после своего проката, что все в итоге так закончится?
— Не ожидала, даже не рассчитывала. Понимала, что Япония — один из самых сильных «челленджеров» по составу. Думала, что мне нужно просто сделать свою работу, в первую очередь не опозориться, прочувствовать ответственность за то, что я представляю на международке нашу команду.
— Больших ожиданий от турнира не было?
— Были по минимуму. Мне и так хватало переживаний, честно говоря. Надеюсь, не очень много седых волос появилось. Если что, выдернем. (Смеется)
— Можно покрасить!
— Надо тогда в седину полностью покраситься. Буду катать старую Розу из «Титаника». (Смеется).
Если серьезно, было страшно даже без каких-то ожиданий — просто из-за самого факта. Потому что международка — это новые ощущения, большой перерыв, другая ответственность. Перед стартом я, конечно, старалась себя настраивать, но состояние было максимально нервное.
— 2424 дня без соревнований на международке…
— Я в шоке. Правда в шоке. Рада, что нахожусь именно в той вселенной, где я эти две тысячи с лишним дней пережила, не закончила карьеру, не травмировалась, не выпала из сборной и все обстоятельства сложились именно так. Рада, что я здесь. Это огромное стечение обстоятельств, если так задуматься: сколько было сезонов, отборов, турниров, чемпионатов, правил, по которым составляются результаты. И все это еще зависит от такого хрупкого фактора, как здоровье. Я просто счастлива, что все так сложилось. Видимо, так и должно было быть.
— Насколько ты изменилась за это время?
— Очень сильно поменялась. Вспоминаю тот период, когда искала фотографию и выкладывала историю, Юношеские олимпийские игры. Честно говоря, я тогда вообще не переживала перед соревнованиями. В целом не до конца осознавала всю ответственность международной арены и так далее. Может быть, из-за характера, может быть, потому что просто была маленькая.
С возрастом ты понимаешь ответственность и, конечно, пройденный путь. Оно же все накладывается. Когда тебе нечего терять — не так страшно. Когда есть что терять, когда это решающий момент, первый старт, нужно себя хорошо зарекомендовать, постараться — это уже другое.
Плюс для нас это очень ранние даты. 4 сентября я должна быть при параде, причем еще и на международке. Это тоже добавляет сложности. Конечно, изменились и я, и обстоятельства.
— Насколько сильно пришлось менять подготовку после новостей о допуске?
— Мы узнали о допуске только в конце июня. Я, честно говоря, уже смирилась, что нас не допустят. Не хотела строить ложных надежд. Мне легче сразу принять плохой факт и потом не расстраиваться.
В итоге нас неожиданно допускают и… Не понятно, что делать. В смысле допустили? Это куда мы сейчас поедем? Какие соревнования? Какие даты? Я не смотрела, когда проходят соревнования и в каких странах. Вообще не смотрела, где будут «челленджеры», потому что на них не рассчитывала. Естественно, мы начали хотя бы морально к этому готовиться, но никто не знал на какие «челленджеры» мы поедем. Честно признаюсь, окончательно о том, что я еду в Японию, узнала только 7 августа — в свой день рождения. Меньше, чем за месяц до турнира.
Но поскольку еще в конце июня мы узнали о допуске, я, естественно, начала быстрее готовиться: делать больше прокатов, больше отрабатывать связки. Я просто безэмоционально мобилизовалась, у меня просто какой-то щелчок сработал. Когда 7 августа сообщили про Японию, сказала: «Все, теперь у меня много прокатов каждый день» и так далее. Я была готова работать на 300 процентов, меня даже иногда приходилось останавливать: «Все, хватит».
Если бы соревнования были в октябре, возможно, я могла бы в более спокойном режиме дорабатывать подготовку. Но поскольку времени оставалось очень мало, нужно было максимально выкладываться на тренировках и брать максимальную нагрузку в те сроки, когда это еще можно сделать. Потому что перед стартом нагрузку обычно уже снижают. И восстановление уже не такое быстрое. Нужно потянуться, покататься на валике, полежать в ванной. Танцы с бубном целые.
— Было ли такое, что хотелось все бросить? В какой момент за эти шесть лет было труднее всего?
— Безусловно, самый жесткий момент был перед переездом в Питер. Сейчас я понимаю, что это пошло мне на пользу. Тогда я смирилась с тем, что в последний раз попробую какие-то крайние меры — перееду в другой город, отделюсь от семьи в 17 лет. Это очень сложно. Я скучала, плакала. И сейчас скучаю, потому что редко вижу семью.
Я прекрасно понимала, что эти крайние меры могут не привести к каким-то результатам. Я на это не рассчитывала. Просто хотела дать себе еще немного времени насладиться этим спортом. Отчетливо понимала, что делаю это не ради побед, не ради каких-то титулов или возможностей. Просто в том возрасте я понимала, что я могу и хочу еще кататься.
А потом все начало складываться: появились результаты, я попала в сборную. Конечно, была на седьмом небе от счастья. Я вообще такого не представляла. Думала: ну, выйду на Гран-при России, попробую. Все сложилось гораздо лучше. И я гораздо спокойнее относилась к соревнованиям. Первый сезон был самым спокойным, потому что я вообще была «на приколе». Я много работала, но думаю, что на меня тогда вообще никто особо не рассчитывал. На тот момент я была абсолютно никто, за исключением юниорских достижений, девочка после травмы, которая приехала в другой город.
Сейчас, конечно, есть фактор, который давит, но думаю, что с этим можно справиться. Даже сегодня перед произвольной у меня получалось себя успокоить, несмотря на давление, ожидания и ответственность.
— Ты говоришь про ожидания общественности?
— Просто не хочется подводить. Есть ожидания страны, ожидания федерации и тренеров. Я и мой тренерский штаб прекрасно понимают, что мы очень много сделали.
Было много тяжелых тренировок, сборы в Кисловодске. Я особенно осознанно к ним подошла. Говорила: «Убейте меня сегодня. Сделайте со мной после льда все, что можно, чтобы потом на следующем цикле я летала и мне было легче». Понимала, что нужно дать такую нагрузку, чтобы организм мог выдерживать еще больше.
Тренировки на усталости — это тяжело. Ты не успеваешь полностью восстановиться за ночь, и второй, третий день тренировочного цикла уже проходят на усталости. И самое важное — на самом уставшем организме все равно работать по максимуму и пробежать кросс. А кросс я еще бегала со специальной штучкой, чтобы было тяжелее дышать. Чтобы сделать вдох-выдох, если простыми словами, нужно напрячься. Это полезно.
— Было много волнения и ожиданий. Ты не спала перед короткой программой. Что в итоге помогло справиться со стрессом?
— Мыслей было много, и плохих тоже очень много. Из хорошего: я просто сказала себе, что сейчас будут четыре минуты работы, которые принципиально важны. То есть на шестиминутке еще можно поваляться, никто не умрет, но, конечно, нежелательно. Но эти четыре минуты нужно собрать все оставшиеся физические и моральные силы.
Потом я визуализировала, что все закончится хорошо: я спокойно поеду отдыхать в отель, мы пойдем покушаем, поболтаем с девочками. Я отвлекала себя тем, что представляла: потом жизнь продолжится. Это не конец света. Это просто четыре минуты, которые нужно отработать. Меня никто не заставляет перепрыгнуть стену. Я много раз делала это на тренировках. Мне просто нужно четыре минуты достойно отработать — и все. И дальше я представляла, как у меня все хорошо, как я живу дальше жизнь, и меня это успокаивало.
— Как журналист, я ощутил, что вайб, атмосфера соревнований сильно изменились за последнее время. После поднятия ценза спортсмены стали взрослее и более открытыми. У тебя есть такое ощущение?
— Однозначно вайб поменялся. Я рада, что так. Но не думаю, что это зависит только от возрастного ценза, хотя это тоже влияет.
Мне кажется, в целом немного меняется тенденция в фигурном катании и отношение к спортсменам. И меня это, безусловно, радует. Я заметила, что мы можем больше чем-то делиться, больше сказать, и на это уже нет такой агрессивно-негативной реакции.
— То есть стало меньше хейта?
— Нет, просто люди как будто начали воспринимать нас как живых людей. В определенный момент было чувство, что ты робот, который выходит и катается. Потом в интервью говоришь: «Мама, папа, привет! Я счастлива». И уходишь, «работаем дальше», на этом все.
Раньше многим с детства объясняли: ничего лишнего не говори, не надо, вдруг не так поймут. Мне кажется, на это в том числе сильно повлияла Саша (Трусова). Она делает что хочет, делает много всего крутого, искренне рассказывает о своей жизни и при этом показывает, что это никак не влияет на результаты. И результаты ведь великолепные! Это тоже повлияло. Все увидели: она рассказывает, показывает, тренируется. И ребенок у нее! Михаил просто замечательный.
— Саша в интервью после выступления была очень за тебя рада, сказала, что вы лучшие подруги и она представить не могла, что вы вместе будете в тройке…
— Представить это было невозможно, да. Просто потому, что год назад я была на выписке у Саши из роддома и стояла с крошечным Мишей. Вообще было непонятно, что будет дальше. То, что сделала Саша, — она показала, что все возможно.
Все, кто говорил, что это невозможно, что все будет плохо, что что-то пойдет не так… В общем, хейтеры — «ротик офф». Она опять сделала что-то невозможное и нереальное. Я безусловно за нее рада. У нас уже уровень дружбы вышел за рамки фигурного катания.
Я знаю ее как человека, и моя симпатия и любовь к ней связаны в первую очередь именно с человеческой стороной. Безусловно, считаю ее легендарной, великолепной спортсменкой и всегда буду рада ее успехам. Но это чуть-чуть другое, когда ты болеешь за нее просто как за подругу, близкого человека. Это совсем другие ощущения. Я даже не могу нормально произнести слово «конкуренты» по отношению к нам. Мне просто проще от того, что она здесь рядом со мной. И я буду рада, если у нее все получится.
Еще в Токио наша третья подружка — Мария Левушкина. Она приехала нас поддержать. Мы очень ценим нашу дружбу.
— Как любите проводить время вместе? Есть совместные хобби?
— У Саши ребенок, тренировки — очень много дел. Маша тоже взрослая, у нее работа. У меня тоже тренировки, я вообще живу в другом городе. Конечно, сложно все организовать, но мы практически каждый день стараемся поддерживать связь, рассказывать, что у нас происходит, делиться новостями, что-то обсуждать.
Как таковых у нас хобби нет, картины по номерам вместе мы не рисуем. (Смеется). Но практически всегда общаемся. Наш чат для меня уже просто на автомате. Если у меня что-то случается, я обычно пишу маме, подругам и еще одному близкому человеку. Это уже не изменить.
— Ты сказала, что ценишь ее прежде всего как человека. Какое ее качество можешь выделить?
— Не хочу особо говорить — я очень ревнивый человек, она моя подруга. Но вообще качеств очень много. Я считаю, что она достаточно открыта со своей аудиторией. Она ничего особенно не скрывает. Вы многое видите. Она говорит то, что думает. Нет такого, что на публике и интервью она один человек, а в жизни совсем другая. Конечно, есть какие-то качества, которые можно узнать только при близком общении. Но они на то и личные, чтобы их не раскрывать. А так Саша такая, какой вы ее видите. Она ничего не скрывает, специально не приукрашивает, не врет в интервью. То, что точно могу сказать: Саша честная, в первую очередь.
— Считаешь ли ты себя такой же открытой в интервью? Стремишься к этому?
— На самом деле, я в жизни очень открытый человек. Но хотела бы высказаться об истории, которая надолго сделала меня закрытой в публичном поле. Около 8 лет назад был громкий скандал из-за того, что моя одногруппница в эфире сказала одну фразу… Не хочу ее повторять.
Фигуристка тогда была совсем малышкой, и, естественно, эта фраза вообще не подразумевала того, что потом из нее сделали. Это был прямой эфир, там было человек 20 от силы. Но это выложили, случился большой скандал. К нам приезжали офицеры РУСАДА.
Мне было 12 или 13 лет. В тот момент для меня это просто закрыло все социальные сети. Я не вела ничего ровно два года в определенный момент моей жизни. Конечно, могла что-то выложить — условно фотографию с сердечком. Но какие-то свои мысли, слова озвучивать вообще не хотела. Я просто понимала, насколько все может утрироваться и пойти против тебя, насколько могут вывернуть и перевернуть. Очень много неприятных моментов может произойти именно из-за того, что ты что-то сказала в интернете или в интервью. Для меня это была в каком-то смысле психологическая травма.
— Можно сказать, вас запугали?
— Да, нас запугали. Было очень сложно. Но сейчас понимаю: когда хочу, что-то выложу, сфотографирую, напишу. Просто не хочу, чтобы это становилось какой-то обязанностью и сложностью для меня, потому что могу из-за этого перегореть. Не хочу, чтобы соцсети были в тягость. Хочу искренне делиться чем-то со своей аудиторией.
Я веду свой тикток. Там некоторые смешные видео, есть разговорные. Сейчас отношусь к этому более расслабленно, более открыто. Хотя бывает некоторые моменты, что я задумываюсь, стоит что-то говорить или нет. Но думаю, что это нормально. Все равно должен быть какой-то рубеж.
— Что в итоге тебя поменяло в сторону открытости? Просто повзрослела?
— Нет. Я начала обращать внимание, что у нас мальчики очень смешные, интервью дают, периодически какие-то рандомные вбросы делают. И все к этому нормально относятся. Хотя, наверное, есть момент, что, если то же самое сделает девочка, это сразу чуть не поймут.
Но в целом в последнее время все поменялось. Наверное, потому что зумерская аудитория набралась. Какие-то приколы и шутки теперь уже не воспринимаются как сенсация, и их не переворачивают. Их скорее развивают дальше именно как шутку, во что-то положительное. Я поняла: ага, значит, теперь есть возможность где-то пошутить, сказать что-то прикольное.
Но все равно иногда слова очень сильно вырывают из контекста. Для меня показательной была история. На каком-то старте я сказала, что хотела побыстрее со льда уйти перед прокатом Аделии. И это вообще была жесть. Подняли суперстранную бучу и против Аделии, потом против меня. Я думала: зачем я вообще это сказала?
Но в этом нет никакого подтекста. И это нормально, что ты думаешь о своем коллеге. В первую очередь ты должен быть хорошим человеком. Если я не сильно «сдохшая», то практически всегда стараюсь как можно скорее уйти со льда, особенно если у человека есть ультра-си.
Просто представьте: человеку нужно успеть прыгнуть шесть разных прыжков, вам еще нужно четверной туда запихнуть. За две минуты, пока ты уходишь со льда!
И это абсолютно нормально, что я об этом подумала. Проблема не в ней, не во мне. Я очень много раз так делала, и не только по отношению к ней. Но стоило один раз в шутку сказать об этом в интервью, как поднялась какая-то дикая волна.
— Сейчас в женском фигурном катании как будто становится меньше необходимости в ультра-си. Олимпиада это тоже показала. Рассматриваешь ли ты исполнение более сложных прыжков или лучше концентрироваться на другом?
— Почему нет? Я даже пробовала в конце прошлого сезона. У меня получался четверной в 16 лет. Но сейчас, не то чтобы я потеряла веру в себя, просто немного другие приоритеты.
Я прислушиваюсь к тренерскому штабу. Они прекрасно разбираются в правилах, тенденциях и так далее. Я тоже за всем этим слежу. Мы стараемся делать то, что будет наиболее выгодно для нас на соревнованиях.
Идти на неготовый четверной просто ради четверного я не могу. Может быть, кто-то согласен на такой риск, но моему темпераменту это не подходит. Мне важно быть уверенной во всем. А попробовать на тренировке, попрыгать — почему нет? У меня не табуированы четверные. Если получится, обязательно выложу во все свои соцсети. Если не получится — ничего страшного, может быть, просто не дано. Может быть, у меня есть другие преимущества и плюсы.
Я считаю, что все фигуристки разные, и в этом прелесть. Если бы мы все были одинаковыми под копирку, было бы неинтересно смотреть фигурное катание.
