За что легендарный футболист СССР обозлился на великого Тарасова: «Он уставился на меня, а я на него — внаглую»
На рубеже 60-х и 70-х защитник Сергей Ольшанский считался одним из самых талантливых футболистов в СССР. Со временем он стал капитаном «Спартака», с которым выиграл чемпионат (медаль не получил из-за недостаточного количества проведенных матчей) и Кубок страны. А с национальной сборной взял в 1972-м серебряные медали Олимпийских игр в Мюнхене.
Ольшанский в качестве капитана «Спартака»
Поворотный момент в карьере Ольшанского произошел в 1975-м, когда 27-летнего защитника неожиданно призвали в армию. Сергея отправили в Петропавловск-Камчатский, где он был помощником гранатометчика.
«Поначалу был старшим писарем хозчасти. Но недолго, — рассказывал Ольшанский в интервью «СЭ». — Кто-то из Москвы звонил, проверял — на какой я должности нахожусь. Как узнали про писаря, в крик: «Поставить в строй!» Стал я помощником гранатометчика. Гранаты я должен был таскать, ящики с боеприпасами. Сам не стрелял».
Спустя два месяца Ольшанскому пришла телеграмма. Оказалось, что его маленькой дочке необходима срочная операция. Но отпускать футболиста в Москву изначально никто не хотел.
«С одной стороны, надо меня отправлять в Москву, с другой — приказ Гречко не выпускать никуда. — вспоминал Ольшанский. — Боялись все! А от телеграммы еще сильнее перепугались! Но в конце концов сами офицеры скинулись, отправили на самолете в Москву. Хотя солдат не имел права лететь, только поездом или кораблем».
Сергей улетел в Москву, а после успешной операции дочки отправился на матч дубля «Спартака» против «Динамо». Ольшанский знал, что ему нельзя светиться на публике, но все равно поехал на игру любимой команды. Футболиста сразу заметили и доложили обо всем главному тренеру ЦСКА и легенде советского хоккея Анатолию Тарасову.
«Сел на лавочку, там меня приметили. Сразу звоночек Тарасову, доложили обо всем. Среди ночи телефон: «Сергей, всю Камчатку в ружье подняли, приказ министра нарушен. Давай срочно назад, мы все здесь без погон останемся!» Не беспокойтесь, отвечаю. Я иду к Тарасову на разговор.
Бубукин нам устроил свидание. Тарасов сразу: «Ты согласен за ЦСКА играть?» А что не согласен-то? У меня дочка маленькая. Уж лучше в ЦСКА, чем на Камчатке. Спрашиваю: «Анатолий Владимирович, мне завтра идти отмечаться — в военной форме или в гражданской?» — «Да в гражданке, все будет нормально. Не переживай, ты окажешься в ЦСКА…»
Ольшанский явился в гражданской форме, хотя должен был прийти в военной. Сергей посчитал, что в этой ситуации его специально подставил Тарасов.
«Он знал, что приходить надо в военной форме — а отправил в гражданском, — говорил Ольшанский. — Специально спектакль устроил! Явился бы я в форме, меня бы отметили и слова не сказали. Ничего не просрочил, ни в чем не виноват. А так в военкомате уже были готовы: «Пройдите-ка». Один из офицеров, спартаковский болельщик, шепнул потом: «Серега, в Домодедово. Наверное, в Хабаровск».
В аэропорту встречает военком — тоже спартаковский болельщик. Позволил отцу позвонить, чтоб приехал проститься. Тот примчался, на взводе: «Опять высылают?!» — «Не переживай, пап. Уже не на Камчатку» Поворачиваюсь к военкому: «Можно мы с отцом шампанского выпьем?» — «Давай». Отец пошел, купил, тихонечко выпили. Полетел я в Хабаровск».
Сергей твердил, что Тарасов с самого начала не хотел брать его в ЦСКА: «Он — кадр еще тот. Надеялся всем своим футболистам показать: вот, вы играйте. Я не беру Никонова и Ольшанского, вам доверяю. Задницу рвите. Одного в Чебаркуль заслал, другого — на Камчатку».
Остаток сезона Ольшанский провел в СКА из Хабаровска, а уже в 1976-м все же оказался в ЦСКА. Правда, к тому моменту Тарасова в клубе не было.
Ольшанский в футболке ЦСКА в матче против «Спартака»
Но зато Сергей и Анатолий не раз пересекались, когда первый стал работать в ЦСКА тренером. По словам Ольшанского, даже спустя много лет в их отношениях чувствовалось напряжение.
— Он на меня смотрел… Как бы вам сказать… Бубукин привозил Тарасова на наши ветеранские мероприятия. Я был начальником отдела футбола и хоккея ЦСКА, полковником. Тарасов вот так уставится на меня, а я — на него. Внаглую. Чтоб он хотя бы слово сказал! «Сережей» меня назвал!
— Молчал?
— Встанет и смотрит. А я на него. В упор. Хотел сказать все, что о нем думаю… Сдержался.
— Так и не поговорили?
— Нет! А сцена повторялась несколько раз. Тарасов видит — кто я был, а сейчас — полковник целый. Сломать хотел.
— Жестокий человек?
— Да! О мертвых или хорошо, или ничего. Не хочу о нем ни вспоминать, ни говорить, — подытожил Ольшанский.